«Где родился — там и хотел умереть». Памяти художника Андрея Акузина, который покончил с собой в СИЗО Комсомольска‑на‑Амуре

10 апреля театральный режиссер Татьяна Фролова рассказала в соцсетях о гибели своего друга, художника Андрея Акузина. 53‑летний художник, арестованный 2 апреля в Комсомольске‑на‑Амуре из‑за комментария в социальных сетях, повесился в СИЗО‑3. По открытым данным, он проявлял интерес к запрещенному в России движению «Артподготовка». О его жизни и творчестве известно немного: картины он писал еще с 1990‑х, почти не выставлял и редко показывал даже в интернете. Фролова вспоминает Андрея, его искусство, взгляды и последние дни.

— Как вы познакомились?

— Это было невероятное время, когда казалось, что возможно все. В 1998 году наш театр впервые проводил в Комсомольске‑на‑Амуре международный фестиваль современного искусства. Я тогда просила горожан помочь, «наполнить» фестиваль искусством — кто чем может. Откликнулись разные художники, и среди них был Андрей. Он пришел с картиной, на которой был изображен Луи Армстронг.

С этого момента мы подружились. В театре мы часто работали ночами, до шести утра. Андрей заходил, стучался, был как большой ребенок: всему радовался, повторял: «Давайте какую‑нибудь движуху устроим». Помогал монтировать выставки. Позже он стал дизайнером в бюро и бесплатно печатал для нас промоматериалы или выбивал хорошие скидки.

На какое‑то время Андрей устроился художником‑постановщиком в Драматический театр, но быстро оттуда ушел — не принял эту атмосферу. В итоге он оставил работу в театре и в июле 2021 года открыл собственное дизайн‑бюро «Хаку».

— Андрей где‑нибудь учился живописи?

— Нет, он был самоучка — и в этом была особая красота. Писал маслом, очень любил и краску, и джаз. При этом художником себя почти не называл. Если работа ему нравилась, он вешал ее у себя на стену, но картины не дарил и тем более не продавал. Полностью отмахнулся от мысли делать из живописи профессию. Хотел тихо прожить свою маленькую жизнь, «как трава».

Он практически ничего не видел «живьем» из большого искусства. В Петербург попал впервые только в прошлом году — город произвел на него сильнейшее впечатление, он постоянно присылал мне голосовые сообщения и фотографии. Можно только представить, что бы он сказал о Франции. Художников почти не знал: просто брал краски и писал. Его сын унаследовал этот дар — в три‑четыре года рисовал, как мы говорили, «охренительно».

Я часто думаю, зачем мы вообще делали театр в таком затворничестве, в «лесу». Наверное, из тяги к красоте. Когда вокруг мало разнообразия, ты сам вынужден создавать что‑то, чтобы дышать. Кажется, у Андрея была та же история: живопись была для него воздухом.

К сожалению, у меня почти не осталось фотографий его работ. Не приходило в голову, что надо все документировать. Это же Андрей, Андрюха. Опять кричит что‑нибудь, жалуется, что «жить невозможно».

— В одном из репортажей показали его работу «Немного о дзен». Что это за история с дзен‑буддизмом?

— Ту выставку организовывали тоже мы. Андрей увлекался буддизмом — впрочем, тогда почти все вокруг интересовались. Мы вместе пробовали медитировать, чтобы упорядочить мысли и не действовать сгоряча. Ему это было особенно нужно. Но он довольно быстро забросил практики: не хотел тратить время на медитации, его все время тянуло что‑то делать. Не мог заставить себя просто сидеть и дышать. Я повторяла: «Надо медитировать». Он отвечал: «Да‑да, надо. Ты способна, а я не способен».

— Он участвовал в каких‑нибудь выставках, кроме тех, что вы делали в конце девяностых?

— По‑моему, нет. Он бы обязательно мне написал. Андрей нигде не показывал свои работы — ни в галереях, ни в интернете. Видимо, понял, что живопись не принесет ему денег. Если называешь себя художником, то словно примеряешь на себя чью‑то «судьбу»: тебя не знают, нужно суетиться, продвигать себя. Мы, дальневосточники, на это махнули рукой. Для Москвы мы были никто — и он, и я.

— Но он продолжал писать?

— Конечно. Для него это было как воздух. Ты все равно что‑то делаешь — и это придает немного смысла в этом ужасе повседневности, которая выхолащивает. Другое дело, что в депрессии писать очень трудно. В последние годы он много пил, но я не возьмусь его за это осуждать. Он был очень ранимым, «тонкокожим» человеком.

— Как у Андрея менялись политические взгляды?

— В нулевые он смотрел наши политические спектакли и говорил: «Да что ты, Таня, мы хорошо живем. Я вот в бюро работу нашел». Но со временем у него словно «открылись глаза». В 2011 году мы впервые вышли вместе на протестный митинг — и его сразу забрали в полицию.

После этого он сильно заинтересовался политикой, читал Эдуарда Лимонова, начинало заносить вправо. Разговоры у нас были либо о музыке, либо о политике — о живописи почти не говорили. В порыве он мог кричать, что «всех надо вешать на столбах». Но постепенно разочаровался и в этой стороне жизни, сосредоточился на своей «маленькой» повседневности. Говорил: «Россия такая, какая есть, ее не поднять».

Я уговаривала его уехать: «Давай быстрее оттуда, неважно куда, только что‑то сделаем». Он всегда отвечал: «Нет, Танюш, где я родился, там и хочу умереть. Развейте мой прах над Амуром». Он был «лесным» человеком, обожал тайгу и не мог без нее жить. После смерти его кремировали — надеюсь, это его желание исполнят.

За день до ареста он поздравил меня с днем рождения и рассказал странный сон: будто наш театр вывозит его из России в чемодане. Я призналась, что мне последние дни тревожно, и не пойму почему. Он ответил, что у него то же состояние — «аж колотит». Казалось, мы оба ощущали, что скоро случится что‑то непоправимое.

Утром 2 апреля его задержали. Я не знаю, как это произошло — выбили ли дверь или он сам открыл. С неизвестного номера пришло сообщение: «Очень плохая новость, Андрея Акузина взяли». Потом написал кто‑то другой: «Андрей повесился в СИЗО». И все.

После ареста его аккаунт продолжал «гореть» онлайн в мессенджере. Я так и не решилась ему написать.

Мне кажется, за ним давно следили — как и за нами, за нашим театром. Он был уверен, что на него заведено дело. Думаю, у него не было сомнений: если его заберут, он покончит с собой. Он хорошо представлял, что происходит в тюрьмах.

Подозреваю, что в изоляторе его склоняли подписать контракт, чтобы поехать на фронт. Он ненавидел эту войну, а в пьяных ссорах мог наговорить на долгий срок. Андрей был прекрасным, упрямо непокорным человеком — одним из тех, кто не умеет приспосабливаться ни к насилию, ни к лжи.