Подростки из разных регионов России рассказывают, как постоянные блокировки привычных сервисов и периодические отключения мобильного интернета влияют на их повседневность, учебу, общение и планы на будущее. Для многих из них умение обходить ограничения стало таким же базовым навыком, как пользование смартфоном.
«Я установила „Макс“ один раз, чтобы узнать результаты олимпиады, и сразу удалила»
Марина, 17 лет, Владимир
За последний год я стала гораздо сильнее ощущать блокировки. Появилось чувство изоляции, тревога и раздражение. Тревожно от того, что неясно, какие сервисы ограничат дальше и как это отразится на жизни. Раздражает, что решения принимают люди, для которых интернет не играет такой роли, как для нас, подростков. Ограничивая доступ к сервисам, они фактически подрывают собственный авторитет в глазах молодого поколения.
Когда поступают сообщения о воздушной тревоге, мобильный интернет на улице может просто исчезать — и связаться ни с кем невозможно. Я пользуюсь одним популярным мессенджером, который позволяет оставаться на связи на улице, но на устройствах Apple такие аккаунты иногда помечаются как потенциально небезопасные, и это пугает. Тем не менее я продолжаю им пользоваться, потому что альтернатив почти нет.
Постоянные переключения между VPN и обычным соединением изматывают. Чтобы зайти в одну соцсеть, нужно включить VPN, чтобы открыть другую — его, наоборот, выключить, затем снова включить для видеоплатформы. При этом некоторые VPN сами начинают блокировать, приходится все время искать новые варианты.
Сказывается и ограничение доступа к крупным видеосервисам. Я фактически выросла на одном из них, это был мой основной источник информации. Когда скорость его работы начали резко снижать, было ощущение, будто пытаются отнять важную часть жизни. Тем не менее я продолжаю смотреть там видео и получать информацию через мессенджеры.
Музыкальные сервисы тоже изменились. Из‑за законодательных ограничений некоторые треки просто исчезают из каталогов, и приходится искать их аналоги на других платформах или пытаться оформить зарубежные подписки. Раньше я пользовалась одним крупным российским сервисом, теперь часто перехожу на зарубежные площадки.
Иногда блокировки напрямую мешают учебе — например, когда работают только «белые списки» разрешенных сайтов. Однажды у меня даже не открывался популярный образовательный портал с заданиями к экзаменам.
Особенно запомнилась блокировка крупной игровой платформы: долгое время многие просто не понимали, как туда теперь заходить. Для меня это было важно с точки зрения общения — там у меня появились друзья. После блокировки мы вынужденно перенесли общение в мессенджеры, но сама игра стала работать плохо даже через VPN.
При этом серьезных проблем с доступом к информации у меня нет — почти все, что нужно, удается найти. Не чувствую, что медиапространство стало совсем закрытым. Напротив, кажется, что в некоторых соцсетях сейчас даже больше взаимодействия с людьми из других стран. Если пару лет назад российская аудитория была более замкнута сама на себе, то теперь я чаще вижу контент, например, из Европы. Люди стали сознательно искать и смотреть зарубежные видео, больше обсуждать тему мира и пытаться выстраивать общение.
Для моего поколения обход блокировок — базовый навык. Все так или иначе пользуются сторонними сервисами и не хотят переходить в государственные мессенджеры. Мы с друзьями даже обсуждали, где будем держать связь, если заблокируют почти всё — доходило до идей вроде общения через сервисы, изначально не предназначенные для мессенджинга. Люди постарше чаще просто переходят в доступный официальный сервис, чем пытаются обходить ограничения.
Не думаю, что многие из моего окружения были бы готовы участвовать в акциях против блокировок. Обсуждать — да, но переходить к действиям страшно. Страх возникает именно в момент, когда речь заходит о реальных поступках. Пока это только разговоры, опасности почти не ощущается.
В школе нас пока не заставляют переходить в новый государственный мессенджер, но есть ощущение, что давление может появиться уже на этапе поступления в вуз. Я однажды установила это приложение только затем, чтобы узнать результаты олимпиады: ввела вымышленные данные, запретила доступ к контактам и сразу удалила. Если придется пользоваться им снова, постараюсь указать там минимум личной информации. Отталкивает постоянное обсуждение возможной слежки.
Хочется верить, что когда‑нибудь блокировки отменят, но, судя по текущим новостям о возможном полном ограничении VPN, возникает ощущение, что будет только сложнее. Если обходные пути станут недоступны, вероятно, придется переходить на российские соцсети и обычные SMS, пробовать другие приложения. Это будет непривычно, но, думаю, я смогу адаптироваться.
Я хочу стать журналистом, поэтому стараюсь следить за происходящим в мире через самые разные источники. Люблю познавательный контент, документальные фильмы, аналитические видео. Мне кажется, что даже сейчас можно реализоваться в профессии: в журналистике есть направления, не связанные напрямую с политикой.
При этом я думаю, что буду работать в России. У меня нет опыта жизни за границей, зато есть привязанность к своей стране. Если случится что‑то по‑настоящему серьезное, например глобальный конфликт, возможно, задумаюсь о переезде, но пока таких планов нет. Я понимаю, что ситуация непростая, но верю, что смогу к ней приспособиться. И для меня очень важно, что у меня вообще появилась возможность это вслух проговорить.
«Моим друзьям не до политики. Кажется, что это всё „не про нас“»
Алексей, 17 лет, Гатчина, Ленинградская область
Сейчас для меня телеграм — это центр жизни: там и новости, и учебные чаты, и общение с друзьями. Но ощущение полной отрезанности от интернета все равно не возникает: обходные способы научились использовать и школьники, и учителя, и родители. Это стало частью рутины. Я даже думал поднять собственный сервер, чтобы меньше зависеть от сторонних решений, но пока до этого не дошло.
Несмотря на это, ограничения все время ощущаются. Чтобы послушать музыку на зарубежном сервисе, нужно сначала включить один сервер, затем другой. Когда требуется зайти в банковское приложение, VPN приходится отключать — оно с ним просто не работает. В итоге все время дергаешься между разными настройками.
С учебой тоже возникают трудности. В нашем городе мобильный интернет на улице периодически отключают, иногда почти каждый день. В такие моменты не работает электронный дневник, потому что он не входит в «белые списки». Бумажных дневников давно нет, и ты просто не можешь узнать домашнее задание. Мы обсуждаем уроки и домашку в школьных чатах, но если мессенджер работает с перебоями, легко пропустить важную информацию и получить плохую оценку, просто не зная задания.
Особенно абсурдно выглядит официальное объяснение блокировок: говорят, что всё делается ради безопасности и борьбы с мошенниками, а затем в новостях появляются сообщения, что мошенники активно действуют уже в разрешенных сервисах. Порой представители местных властей прямо говорят, что свободный интернет появится только тогда, когда люди «достаточно постараются» ради определенных политических целей. Слышать такое очень неприятно.
С одной стороны, ко всему привыкаешь и становишься безразличным. С другой — каждый раз раздражает необходимость включать VPN, прокси и другие инструменты, чтобы просто написать кому‑то или поиграть.
Особенно тяжело, когда понимаешь, что нас постепенно отрезают от внешнего мира. У меня был друг из Лос‑Анджелеса — сейчас общаться с ним стало намного сложнее. В такие моменты чувствуешь не только бытовые неудобства, а настоящую изоляцию.
Я слышал про призывы выйти на акции против блокировок, но сам участвовать не собирался. Кажется, многие просто испугались, поэтому ничего и не произошло. Мое окружение — в основном подростки до 18 лет: они сидят в дискорде, играют, общаются, не выходя из дома. Им не до политики, и в целом у многих есть ощущение, что это все «не про нас».
Глобальных планов на будущее я не строю: заканчиваю 11‑й класс, хочу просто куда‑нибудь поступить. Специальность выбрал прагматично — гидрометеорология, потому что лучше всего знаю географию и информатику. Но есть тревога, что из‑за льгот и квот можно просто не пройти по конкурсу. После учебы собираюсь работать и зарабатывать, но, возможно, не по специальности, а пойти в бизнес через личные связи.
Раньше думал о переезде, например в США. Сейчас максимум — соседняя страна, куда ехать проще и дешевле. Но, скорее всего, останусь в России: тут язык, знакомые люди, понятные правила. За границей тяжелее адаптироваться. Возможно, я бы решил уехать только при возникновении прямых ограничений именно для меня.
За последний год, по моим ощущениям, в стране стало хуже, и дальше всё, вероятно, будет только жестче, пока не произойдет какое‑то серьезное событие — сверху или снизу. Люди недовольны и обсуждают происходящее, но до действий дело почти не доходит. И я их понимаю — всем страшно.
Если представить, что перестанут работать VPN и любые обходы, жизнь сильно изменится. Это будет уже не жизнь, а существование. Но, возможно, и к этому люди со временем тоже привыкнут.
«Думаешь не об учебе, а о том, как добраться до нужной информации»
Елизавета, 16 лет, Москва
Телеграм и другие онлайн‑сервисы для нас давно перестали быть чем‑то дополнительным — это ежедневный минимум. Очень неудобно, когда даже чтобы просто зайти в привычное приложение, нужно что‑то включать и переключать, особенно если ты не дома.
В первую очередь это вызывает раздражение, но вместе с тем и тревогу. Я много занимаюсь английским, общаюсь с людьми из других стран, и когда они спрашивают, что у нас происходит с интернетом, становится странно от мысли, что где‑то люди даже не представляют, что такое VPN и зачем его включать для каждого приложения отдельно.
Особенно я почувствовала ухудшение ситуации, когда на улице начали отключать мобильный интернет. Не работают не только отдельные приложения — просто ничего не загружается. На любую задачу теперь уходит больше времени: VPN может не подключиться ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза. Некоторые мои знакомые есть только в одном мессенджере, и когда я выхожу из дома, наше общение зачастую просто обрывается.
Обходные инструменты тоже нестабильны. Иногда у тебя есть буквально минутка, чтобы что‑то быстро сделать, но ты проводишь ее, наблюдая, как соединение снова и снова не устанавливается.
При этом включение VPN уже стало автоматическим действием: он у меня запускается одним нажатием, и я практически не замечаю, как делаю это. Для мессенджеров дополнительно используются прокси и разные серверы: сначала проверяю, какой из них работает, если не подключается — отключаю и иду включать VPN.
Это касается не только соцсетей, но и игр. Мы с подругой, например, играли в одну мобильную игру, к которой теперь без обходных настроек не подключиться. Я специально настроила DNS‑сервер на телефоне, и если хочу поиграть, автоматически захожу в настройки, включаю его и только потом запускаю игру.
В учебе блокировки мешают особенно сильно. На крупных видеоплатформах много обучающих роликов: я готовлюсь к олимпиадам по обществознанию и английскому и часто слушаю лекции фоном. На планшете с обходом часто возникают проблемы: видео может долго грузиться или не открываться вовсе. В итоге приходится думать не о содержании учебных материалов, а о том, как вообще до них добраться. На российских видеосервисах нужных лекций чаще всего нет.
Из развлечений я смотрю блоги и путешествия, слежу за американским хоккеем. Русскоязычных трансляций раньше почти не было, сейчас появляются энтузиасты, которые перехватывают и переводят эфиры — их тоже приходится смотреть с задержкой из‑за ограничений.
Подростки в обходе блокировок разбираются, как правило, лучше взрослых, но многое зависит от мотивации. Людям старшего возраста бывает сложно освоить даже базовые функции телефона, что уж говорить о прокси и DNS. Моя мама, например, просит меня установить ей VPN и объяснить, как им пользоваться. Среди моих ровесников же практически все знают, как настроить обход: кто‑то сам пишет скрипты, кто‑то просто спрашивает друзей. Взрослые нередко обращаются за помощью к детям.
Если представить, что завтра вообще перестанут работать VPN и другие способы, моя жизнь изменится кардинально — это кажется чем‑то из кошмара. Я даже не представляю, как буду общаться с некоторыми друзьями из других стран. Без обхода, возможно, еще получится держать связь с кем‑то из соседних государств, но что делать, если человек живет, например, в Англии?
Сложно сказать, станет ли дальше обходить блокировки тяжелее или, наоборот, появятся новые решения. С одной стороны, могут ограничить еще больше сервисов. С другой — как это уже было с прокси, в какой‑то момент появится технология, о которой раньше мало кто задумывался, и она начнет массово использоваться. Главное — чтобы кому‑то всегда было интересно придумывать новые способы.
Про протесты против блокировок я слышала, но ни я, ни мое окружение не готовы участвовать. Нам еще учиться и жить здесь, и у многих страх, что одно участие в акции может закрыть множество возможностей. Особенно страшно, когда видишь реальные истории сверстников, которые после участия в протестах вынуждены уезжать и начинать все с нуля в другой стране, оставляя семью.
Я думаю об учебе за границей, но бакалавриат хочу, скорее всего, закончить здесь. С детства хотелось пожить в другой стране, поэтому много занималась языками и интересовалась тем, как выглядит другая жизнь. При этом сложно представить себя одной в неизвестном месте, далеко от привычного окружения.
Хотелось бы, чтобы в России нормализовалась ситуация с интернетом и в целом что‑то изменилось. Людям трудно спокойно относиться к войне, особенно когда она напрямую затрагивает их семьи.
«Когда на уроках онлайн‑книги не открываются, приходится идти в библиотеку»
Анна, 18 лет, Санкт‑Петербург
Ситуация с блокировками выглядит странно. Формально говорят о каких‑то «внешних причинах», но по тому, какие именно сервисы ограничивают, становится ясно: многое делается, чтобы люди меньше могли говорить о проблемах. Иногда я сижу и думаю: мне 18, я взрослею, и совершенно неясно, как дальше жить. Кажется, что если так пойдет и дальше, то через несколько лет мы будем передавать новости чуть ли не голубиной почтой. Потом возвращаешь себя к мысли, что все это когда‑нибудь должно закончиться.
В повседневной жизни блокировки очень ощутимы. Мне уже пришлось сменить множество VPN — старые переставали работать. Бывает, выходишь погулять, включаешь музыку и обнаруживаешь, что нужных треков просто нет в российском сервисе. Чтобы послушать любимого исполнителя, приходится включать VPN, открывать видеоплатформу и держать экран включенным. В итоге начинаешь реже включать некоторых артистов — каждый раз проходить через такую цепочку банально лень.
С общением пока удается справляться: с кем‑то мы переписываемся во «ВКонтакте», хотя раньше я почти не пользовалась этой соцсетью — не застала ее «золотой период». Пришлось адаптироваться. Но сама платформа мне не особенно нравится: заходишь — и в ленте постоянно всплывает контент, который совсем не хочешь видеть.
На учебу блокировки тоже сильно влияют. Когда на занятиях по литературе нам нужны электронные книги, многие сайты просто не открываются. Приходится идти в библиотеку и искать печатные издания, что сильно замедляет процесс. Доступ к ряду материалов стал существенно сложнее.
Особенно все посыпалось с онлайн‑занятиями. Преподаватели часто проводили дополнительные уроки через мессенджеры. В какой‑то момент всё это перестало работать: созвоны срывались, все пытались перейти на новые платформы, иногда малоизвестные. Сейчас у нас несколько параллельных чатов — в разных приложениях, и каждый раз приходится выяснять, какой из них в данный момент доступен, чтобы просто узнать домашнее задание или не пропустить занятие.
Я готовлюсь поступать на режиссуру, и когда мне дали список литературы, оказалось, что значительную часть книг практически не найти легально: их нет в крупных электронных библиотеках, а бумажные издания на маркетплейсах стоят очень дорого. Узнать, что некоторые зарубежные авторы могут исчезнуть из продажи, неприятно: постоянно боишься не успеть прочитать то, что важно именно сейчас.
Больше всего времени я провожу на видеоплатформе: смотрю выступления комиков, блоги, лекции. Многие авторы оказались перед выбором — либо получать клеймо «неугодного» и уезжать, либо уходить на российские аналоги. Те, кто полностью перешел туда, для меня во многом исчезли — я принципиально не пользуюсь этими площадками.
Мои ровесники почти не испытывают проблем с обходом блокировок. Кажется, что ребята помладше разбираются еще лучше: когда только ограничили тикток, я слышала, как школьники младших классов спокойно устанавливали нужные модификации приложений. Мы сами часто помогаем преподавателям: настраиваем им VPN, объясняем, как это работает, буквально показывая каждый шаг.
У меня самой сначала был один популярный VPN, но в какой‑то день он перестал работать. Я заблудилась в городе, не смогла открыть карты и связаться с родителями, пришлось идти в метро и ловить Wi‑Fi. После этого я пошла на крайние меры: меняла регион в магазине приложений, использовала чужой номер, выдумывала адрес, чтобы скачать другие VPN. Они тоже работали какое‑то время, а потом «отваливались». Сейчас у меня платная подписка, которую я делю с родителями; она пока держится, но серверы нужно постоянно менять.
Самое неприятное — ощущение, что для базовых вещей нужно постоянно быть в напряжении. Еще несколько лет назад я не могла представить, что телефон в любой момент может превратиться в бесполезный кирпич. Тревожит мысль, что однажды может перестать работать вообще всё.
Если VPN полностью отключат, я не представляю, как жить дальше. Контент, который я получаю через него, — это большая часть моей жизни: общение, понимание того, как живут и что чувствуют люди в других странах, новости о мире. Без этого остаешься в крошечном замкнутом пространстве — дом, учеба и ничего больше. В таком случае, вероятно, многие окончательно перейдут в российские соцсети. Надеюсь только, что нас не будут в принудительном порядке загонять в государственные мессенджеры — это уже крайняя степень контроля.
О протестах против блокировок я тоже слышала, но преподаватели прямо говорили нам, что лучше никуда не выходить. Есть ощущение, что подобные инициативы могут использоваться для отслеживания тех, кто выйдет на улицу. Среди моих знакомых большинство — несовершеннолетние, поэтому почти никто не готов рисковать. Я сама, скорее всего, тоже не пошла бы, хотя иногда есть желание. При этом каждый день слышу вокруг недовольство, но многие уже не верят, что протесты могут привести к изменениям.
Среди моих ровесников много скепсиса и цинизма. Нередко слышу агрессивные выражения в адрес тех, кто придерживается либеральных взглядов. Я не всегда понимаю, это влияние семьи или следствие общего эмоционального выгорания. В своей позиции я уверена: есть базовые права, которые должны соблюдаться, и я иногда спорю, но вижу, что многие уже не готовы менять мнение. Грустно понимать, что людям навязали определенную картину мира, и они не хотят смотреть шире.
Думать о будущем тяжело. Я выросла в одном городе, училась в одной школе, рядом были одни и те же люди. Сейчас постоянно задаю себе вопрос: стоит ли рисковать и уезжать. Попросить совета у взрослых непросто — они сами росли в других условиях и нередко не знают, что сейчас советовать.
Об учебе за границей думаю почти каждый день — не только из‑за блокировок, но и из‑за общего ощущения ограниченности: цензура фильмов и книг, запреты выступлений, новые статусы и ярлыки для инакомыслящих. Есть постоянное чувство, что тебе не дают доступ к полной картине. При этом сложно представить себя в одиночестве в другой стране: иногда кажется, что эмиграция — единственный логичный шаг, а иногда, что это просто романтизация чужой жизни.
Я хорошо помню 2022 год, когда из‑за событий вокруг войны я постоянно вступала в споры в чатах. Тогда казалось, что почти никто вокруг этого не хочет. Сейчас, пообщавшись с разными людьми, понимаю, что это не так. И это чувство всё сильнее перевешивает те вещи, за которые я люблю эту страну.
«Я списывал информатику через нейросеть — и потерял код, когда отключился VPN»
Егор, 16 лет, Москва
Тот факт, что постоянно приходится пользоваться VPN, уже не вызывает у меня сильных эмоций — это стало привычкой. Но в повседневности все равно мешает: VPN то не работает, то его нужно то включать, то выключать — зарубежные сайты без него не открываются, а российские, наоборот, могут не работать с активным VPN.
Особых проблем с учебой из‑за блокировок у меня не было, но курьезы случались. Один раз я решил списать задание по информатике, отправил задачу в одну нейросеть, она выдала часть ответа и перестала работать — отключился VPN, и я потерял остальной код. В итоге просто перешел в другую нейросеть, которая работает без обхода. Иногда не получалось связаться с репетитором, но бывало, что я сознательно этим пользовался — делал вид, что мессенджер не работает, и игнорировал сообщения.
Кроме нейросетей и телеграма, мне часто нужен ютьюб: и для учебы, когда нужно посмотреть объяснение темы, и для фильмов и сериалов. Сейчас, например, пересматриваю одну киновселенную в хронологическом порядке. Иногда смотрю видео на российских платформах или ищу контент на других сайтах через браузер. Пользуюсь и другими соцсетями. Читать предпочитаю либо в бумажном виде, либо в российских электронных сервисах.
Из способов обхода использую только VPN. Некоторые друзья устанавливают специальные приложения‑моды, которые позволяют пользоваться мессенджерами без дополнительных настроек, но я пока ограничиваюсь стандартными решениями.
Мне кажется, именно молодежь активнее всего обходит блокировки. Кому‑то нужно общаться с друзьями за границей, кто‑то зарабатывает в соцсетях. Сейчас без VPN нельзя нормально пользоваться большинством привычных сервисов, разве что играть в некоторые игры.
Мне сложно сказать, как будет дальше. Появлялись слухи, что блокировку одного из мессенджеров могут частично ослабить, потому что люди возмущаются. В любом случае я не думаю, что один только этот сервис настолько опасен для государственных ценностей, чтобы так жестко его ограничивать.
О митингах против блокировок я практически не слышал, и мои друзья, по‑моему, тоже. Даже если бы узнал, вряд ли бы пошел: родители, скорее всего, не отпустили бы, да и мне самому это не особенно интересно. Кажется, что мой голос там ничего не изменит, а есть темы куда серьезнее. Хотя, возможно, именно с таких вопросов и надо начинать.
Политика меня никогда особенно не интересовала. Я знаю, что многие считают это плохо, но мне честно все равно. Смотрел видео, где политики спорят, кричат друг на друга, устраивают скандалы — я не понимаю, зачем. Кто‑то, конечно, должен этим заниматься, чтобы не было крайностей, но это явно не я. Сейчас сдаю экзамен по обществознанию, и как раз раздел про политику для меня самый сложный.
В будущем хочу стать бизнесменом — решил это еще в детстве, глядя на дедушку, который занимается бизнесом. Насколько сейчас легко вести свое дело в России, глубоко не анализировал, но понимаю, что многое зависит от сферы, конкуренции и того, как меняются правила игры.
Блокировки на бизнес, на мой взгляд, влияют по‑разному. Кому‑то они даже могут дать шанс: когда уходят крупные международные бренды, у местных компаний появляется окно возможностей. Получится им этим воспользоваться или нет — вопрос к самим людям. А вот тем, кто зарабатывает на зарубежных платформах и сервисах, действительно тяжело: когда каждый день живешь с пониманием, что твой бизнес могут просто выключить одним решением, это очень давит.
О переезде из страны я особенно не думал. Мне нравится жить в Москве: по уровню сервисов, безопасности и инфраструктуры она во многом не уступает, а иногда даже опережает некоторые европейские города, в которых я бывал. Здесь мои друзья и родственники, понятная среда и ритм жизни, и я не хотел бы от этого отказываться.
«Это было ожидаемо, но всё равно выглядит как абсурд»
Ирина, 17 лет, Санкт‑Петербург
Интересоваться политикой я начала еще в 2021 году, во время протестных акций. Старший брат помог разобраться, что происходит, и я стала много читать новости. Когда началась война, количество тяжелых, пугающих новостей стало настолько большим, что я поняла: если продолжу все это пропускать через себя, просто разрушу собственное психическое здоровье. В какой‑то момент мне поставили диагноз тяжелой депрессии, и я сознательно перестала так остро реагировать на каждое действие государства.
Блокировки сейчас вызывают у меня скорее нервный смех. С одной стороны, всё это было предсказуемо, с другой — выглядит как абсурд. Я человек, который, по сути, вырос в интернете: уже в начальной школе у меня был смартфон с доступом в сеть, и вся жизнь так или иначе завязана на приложения и соцсети, которые сейчас ограничивают. Заблокированы телеграм, ютьюб, многие образовательные и игровые ресурсы. Однажды я обнаружила, что недоступен даже крупный международный сайт по шахматам — это особенно наглядно показывает масштаб происходящего.
В моем окружении телеграмом пользуются почти все, включая родителей и бабушку. Брат живет в Европе, и раньше мы связывались по мессенджерам, а теперь приходится искать обходные пути: настраивать прокси, модифицированные приложения, DNS‑серверы. Парадоксально, но такие сомнительные с точки зрения приватности инструменты иногда кажутся безопаснее, чем ряд государственных или полугосударственных сервисов.
Еще несколько лет назад я не представляла, что такое прокси и DNS, а сейчас включаю их автоматически. На ноутбуке у меня установлена программа, которая пропускает трафик некоторых сервисов в обход российских серверов — без нее нормально пользоваться видеоплатформами и голосовым чатом уже сложно.
Блокировки мешают и учиться, и отдыхать. Чат класса раньше был в телеграме, а теперь в российской соцсети. С репетиторами мы созванивались через дискорд, но после проблем с доступом пришлось искать замену: видеосервисы работают с перебоями, а некоторые отечественные платформы так сильно тормозят, что заниматься на них практически невозможно. Заблокировали популярный конструктор презентаций, и я долго не понимала, чем его заменить. Сейчас делаю презентации в другом офисном пакете, который пока еще доступен через VPN.
Я заканчиваю 11‑й класс, поэтому времени на развлекательный контент немного. Утром могу полистать короткие видео — для этого приходится устанавливать отдельные обходные приложения. Вечером иногда смотрю ролики на видеоплатформе через специальную программу или VPN. Даже чтобы поиграть в простую мобильную игру, нужен обход.
Сегодня для подростков умение обходить блокировки — это как умение пользоваться телефоном. И мои ровесники, и их родители постепенно учатся этому. Но часть взрослых не хочет разбираться, им проще смириться с ограниченным набором сервисов.
Я сильно сомневаюсь, что государство остановится на уже введенных мерах: слишком много западных ресурсов еще можно ограничить. Кажется, будто всё делается, чтобы создать людям дополнительный дискомфорт. Не уверена, что это сознательная цель, но выглядит именно так — будто кто‑то вошел во вкус.
О движении, призывавшем выходить на акции против блокировок, я слышала, но относилась к нему скептически: много противоречивой информации, несоответствий вокруг согласования митингов. На этом фоне, однако, стали появляться другие инициативы, где люди действительно пытались согласовать акции — и это внушает некоторую надежду.
Мы с друзьями планировали пойти на одну из таких акций, но из‑за путаницы и отмены мероприятия в итоге никуда не попали. Честно говоря, я сомневаюсь, что у нас вообще возможно легально согласовать что‑то подобное. Но сам факт попыток важен: даже если один митинг не изменит ситуацию, людям хочется показать свою позицию.
Мои взгляды можно назвать либеральными, и значительная часть моих друзей думает примерно так же. Это не только интерес к политике, но и желание сделать хотя бы небольшой шаг — пусть и понимая, что он, возможно, не приведет к быстрым результатам.
Будущего в России я для себя пока не вижу. При этом очень люблю нашу культуру, язык, людей — почти всё, кроме политической системы. Понимаю, что если в ближайшее время ничего не изменится, выстроить здесь нормальную жизнь будет непросто. Я не хочу жертвовать собственным будущим только потому, что люблю свою страну. И при этом не осуждаю тех, кто боится открыто выражать недовольство: риски действительно большие, и митинги у нас совсем не такие, как в Европе.
Планирую уехать учиться в магистратуре в одну из европейских стран и какое‑то время пожить там. Если в России ситуация не изменится, не исключаю, что останусь за границей надолго. Чтобы я захотела вернуться, должна хотя бы частично смениться власть и измениться политический курс. Сейчас мы всё ближе подходим к состоянию, которое сложно назвать иначе, чем авторитарное.
Я хочу жить в свободной стране и не бояться лишнего слова. Не бояться просто обнять подругу на улице, чтобы никто не посчитал это чем‑то подозрительным. Всё это очень сильно бьет по ментальному здоровью — а оно и так у многих подростков оставляет желать лучшего.
Я учусь в 11‑м классе и не представляю, чего ждать от завтрашнего дня, хотя уже сейчас нужно думать о будущем. Иногда накатывает такое отчаяние, что хочется, образно говоря, выйти с плакатом и перестать бояться последствий — только бы всё это закончилось. Я стараюсь отгонять эти мысли и в то же время надеюсь, что в ближайшие годы что‑то изменится и люди начнут активнее искать достоверную информацию и поддерживать друг друга.
«Интернет как окно в мир — и страх, что его могут захлопнуть полностью»
Истории этих подростков — из разных городов и с разными взглядами — объединяет общее: интернет для них давно стал не просто средством развлечения, а базовой инфраструктурой жизни. Через него они учатся, общаются с близкими в других странах, узнают новости и строят планы.
Почти каждый из них говорит о двух чувствах, которые сопровождают новые ограничения: усталость и тревога. С одной стороны, к постоянным отключениям и необходимости обходить блокировки можно привыкнуть. С другой — остается страх, что в какой‑то момент может перестать работать всё сразу, и тогда привычный мир сузится до нескольких официальных платформ и офлайн‑пространств.
Для старшего поколения переход в такие рамки часто выглядит приемлемым компромиссом. Для тех, кто вырос в открытом интернете, это воспринимается как резкое и болезненное сужение горизонтов — не только информационных, но и жизненных.
