Первые массовые блокировки и попытки перекрыть доступ к VPN‑сервисам стали той чертой, после которой российские власти начали открыто критиковать люди, ранее избегавшие любых резких высказываний. Многие впервые со времени начала большой войны с Украиной задумались об эмиграции. Политологи отмечают: режим подошел к порогу внутреннего раскола — курс на жесткое ограничение интернета вызывает недовольство в технологической и политической элите страны.
Крушение привычного цифрового уклада
Признаков того, что у действующей системы нарастают внутренние проблемы, стало слишком много. Общество привыкло к постоянному росту запретов, но в последние недели новые ограничения вводятся настолько стремительно, что население и бизнес не успевают к ним адаптироваться. Особенно болезненно то, что запреты все глубже вторгаются в повседневную жизнь.
На протяжении примерно двух десятилетий в стране формировалась модель «эффективной цифровизации»: пусть она во многом напоминает цифровой концлагерь, зато повседневные услуги и товары можно было получить быстро и удобно. Военное время сначала не разрушило эту конструкцию: блокировка зарубежных соцсетей мало затронула большинство пользователей, другие платформы продолжили работать через VPN, мессенджеры успели заменить друг друга.
Теперь же за считаные недели привычный цифровой мир начал рассыпаться. Сначала участились и затянулись сбои мобильного интернета, затем заблокировали Telegram, фактически подталкивая пользователей к переходу в госмессенджер MAX, а после под ударом оказались и VPN‑сервисы. Официальная пропаганда пытается продвигать идеи «цифрового детокса» и возврата к «живому общению», но цифровизированное общество воспринимает эту риторику с явным недоверием.
Политические последствия происходящего не до конца понимают даже внутри самой власти. Инициатива жесткого ужесточения контроля над интернетом исходит от ФСБ, без полноценного политического сопровождения, а исполнители на более низких уровнях нередко сами скептически относятся к новым запретительным мерам. Над всей этой конструкцией — президент, который одобряет курс на закручивание гаек, не вдаваясь в технические и политические нюансы.
В итоге форсированные интернет‑запреты сталкиваются с негласным сопротивлением на уровне ведомств, с критикой даже среди лояльных власти фигур и вызывают ропот бизнеса, местами переходящий в настоящую панику. Ситуацию усугубляют регулярные и масштабные сбои: то, что еще вчера было обыденной операцией (например, оплатой картой), внезапно оказывается невозможным.
Для рядового человека картина выглядит так: интернет работает с перебоями, видео не отправляются, звонки обрываются, VPN постоянно «падает», банковской картой расплатиться сложно, наличные получить проблематично. Сбои позже устраняют, но чувство нестабильности и тревоги никуда не исчезает.
Нарастающее недовольство накануне выборов
Общественное раздражение растет всего за несколько месяцев до думских выборов. Речь не о том, сможет ли власть обеспечить себе формальную победу, — это практически не ставится под сомнение. Ключевой вопрос в другом: как провести голосование без сбоев, когда информационное пространство плохо контролируется, а реализация самых болезненных решений отдана силовым структурам.
Кураторы внутренней политики, с одной стороны, заинтересованы в продвижении госмессенджера MAX. С другой — они привыкли к автономному Telegram, к сформировавшимся там сетям каналов и выработанным годами правилам игры, через которые велась основная электоральная и информационная работа.
MAX же полностью прозрачен для спецслужб, как и все политические и информационные активности внутри него, часто переплетенные с коммерческими интересами. Для чиновников использование такого инструмента означает не просто привычную координацию с силовиками, а резкий рост собственной уязвимости перед ними.
Безопасность против безопасности
Расширение влияния силовых структур на внутреннюю политику — процесс не новый. Но за выборы формально отвечает внутриполитический блок администрации, а не силовое ведомство. И внутри этого блока, несмотря на негативное отношение к иностранным сервисам, явно растет раздражение тем, как именно спецслужбы ведут борьбу в цифровой сфере.
Кураторы внутренней политики теряют возможность управлять процессами и прогнозировать последствия. Решения, которые определяют отношение общества к власти, все чаще принимаются без их участия. К этому добавляется неопределенность военных планов в отношении Украины и непредсказуемость дипломатических шагов, что усиливает общую нестабильность.
В таких условиях подготовка к выборам превращается в задачу, где ключевым инструментом становится административное принуждение, а обсуждение идеологии и нарративов утрачивает значение. Влияние политического блока сокращается; усиливается зависимость от силового контроля.
Война дала силовикам возможность продавливать нужные им решения под широким лозунгом «безопасности». Но чем дальше, тем явственнее эта политика оборачивается рисками уже для конкретной «частной» безопасности — жителей прифронтовых регионов, бизнеса, самой бюрократии.
Ради цифрового контроля жертвуют жизнями людей, которые не успевают получить оповещения об обстрелах, интересами военных, испытывающих перебои связи, и малых предпринимателей, не способных выжить без онлайновой рекламы и продаж. Даже проведение пусть и несвободных, но достаточно убедительных с точки зрения режима выборов оказывается второстепенной задачей по сравнению с желанием установить тотальный контроль над онлайн‑пространством.
Возникает парадокс: не только общество, но и части самой власти начинают чувствовать себя менее защищенными по мере того, как государство расширяет контроль под предлогом борьбы с будущими угрозами. После нескольких лет войны в системе не осталось реальных противовесов силовому блоку, а роль президента все явственнее смещается в сторону пассивного одобрения.
Публичные заявления главы государства ясно показывают: силовые структуры получили «зеленый свет» на новые ограничения. Одновременно эти же заявления выдают, насколько далеко президент отстоит от реальных технологических и политических аспектов происходящего и насколько он не стремится в них вникать.
Элиты против силовиков
При этом и для самих силовиков ситуация остается сложной. Несмотря на доминирование силового блока, режим институционально сохраняет прежнюю структуру: в системе по‑прежнему сильны технократы, формирующие экономическую политику, влиятельные государственные и окологосударственные корпорации, от которых зависит бюджет, и внутриполитический блок, который распространил свое влияние и за пределы России, поглотив другие направления.
Курс на тотальный цифровой контроль реализуется без одобрения этих групп и вразрез с их интересами. Отсюда неизбежный вопрос: кто в итоге подчинит систему под себя — силовики или «гражданская» часть элит.
Сопротивление внутри элиты подталкивает силовые структуры к еще более жестким шагам. Любая публичная критика, даже со стороны лоялистов, становится поводом для усиления репрессий и попыток окончательно перестроить систему в свою пользу.
Дальше многое зависит от того, перерастет ли это в еще более масштабное сопротивление и смогут ли силовики его подавить. Неопределенности добавляет растущее ощущение возраста и усталости главы государства, который не демонстрирует ни ясного плана мира, ни стратегии победы, слабо ориентируется в том, что реально происходит внутри страны, и не склонен вмешиваться в действия «профессионалов» из силовых ведомств.
Основное преимущество президента долгие годы заключалось в репутации сильного лидера. В условиях, когда образ силы размывается, его необходимость для ключевых игроков — включая силовой блок — ставится под вопрос. На этом фоне борьба за новую конфигурацию власти в воюющей стране входит в активную фазу.
